Неточные совпадения
— Не угодно ли вам прохладиться? — сказал брат Василий Чичикову, указывая на
графины. — Это квасы нашей фабрики; ими издавна славится
дом наш.
Просидев
дома целый день, она придумывала средства для свиданья с сыном и остановилась на решении написать мужу. Она уже сочиняла это письмо, когда ей принесли письмо Лидии Ивановны. Молчание
графини смирило и покорило ее, но письмо, всё то, что она прочла между его строками, так раздражило ее, так ей возмутительна показалась эта злоба в сравнении с ее страстною законною нежностью к сыну, что она возмутилась против других и перестала обвинять себя.
— Должно быть, есть люди, которым все равно, что защищать. До этой квартиры мы с мужем жили на Бассейной, в
доме, где квартировала
графиня или княгиня — я не помню ее фамилии, что-то вроде Мейендорф, Мейенберг, вообще — мейен. Так эта
графиня защищала право своей собачки гадить на парадной лестнице…
— Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, — сказала
графиня. — А ты непременно будь
дома вечером. Ты услышишь его. Это удивительный человек.
Так с неделю гостила знакомая, и все было тихо в
доме: Марья Алексевна всю неделю не подходила к шкапчику (где стоял
графин с водкой), ключ от которого никому не давала, и не била Матрену, и не била Верочку, и не ругалась громко.
В 1830 году отец мой купил возле нашего
дома другой, больше, лучше и с садом;
дом этот принадлежал
графине Ростопчиной, жене знаменитого Федора Васильевича.
— По трактирам шляется, лошадей не держит, в первый раз в
дом приехал, а целый
графин рому да пять рюмок водки вылакал! — перечисляет матушка.
В литературные кружки мне не было случая попасть. Ни дядя, ни отец в них не бывали. Разговоров о славянофилах, о Грановском, об университете, о писателях я не помню в тех
домах, куда меня возили. Гоголь уже умер. Другого «светила» не было. Всего больше говорили о «Додо», то есть о
графине Евдокии Ростопчиной.
Много слышал Егорушка у себя
дома и о
графине Драницкой.
Она жила у Фанариотовой, своей бабушки, конечно как ее воспитанница (Версилов ничего не давал на их содержание), — но далеко не в той роли, в какой обыкновенно описывают воспитанниц в
домах знатных барынь, как у Пушкина, например, в «Пиковой даме» воспитанница у старой
графини.
В
дом, в котором была открыта подписка, сыпались деньги со всего Парижа как из мешка; но и
дома наконец недостало: публика толпилась на улице — всех званий, состояний, возрастов; буржуа, дворяне, дети их,
графини, маркизы, публичные женщины — все сбилось в одну яростную, полусумасшедшую массу укушенных бешеной собакой; чины, предрассудки породы и гордости, даже честь и доброе имя — все стопталось в одной грязи; всем жертвовали (даже женщины), чтобы добыть несколько акций.
Громадный, тенистый, вековой парк, обнесенный массивною железною решеткою, почти совершенно скрывал от взоров прохожих и проезжающих по одной из отдаленнейших улиц города Москвы, примыкающей к Бутырской заставе, огромный барский каменный
дом с многочисленными службами, принадлежащий
графине Варваре Павловне Завадской.
Кроме приживалок, в
доме состоял огромный штат прислуги обоего пола; лакеи были одеты в ливрейные фраки, красные жилеты, чулки и башмаки, горничная обязательно в темно-коричневые платья — любимый цвет старой
графини.
В главном
доме, вмещавшем в себе целые амфилады с старинной мебелью, бронзой и коврами, жила, окруженная многочисленными приживалками и десятками мосек, шелковистых пинчеров и болонок — восьмидесятилетняя
графиня Варвара Павловна Завадская, урожденная княжна Шестова.
У
графини в
доме начались исподволь важные перемены; с окон сняли сторы из равендука и велели вымыть, замки было велено вычистить кирпичом с квасом (суррогат уксуса); в передней, где ужасно пахло кожей, оттого что четыре лакея шили подтяжки, выставили зимнюю раму.
В одном из таких
домов жила
графиня Мавра Ильинишна.
Книг в
доме Негрова водилось немного, у самого Алексея Абрамовича ни одной; зато у Глафиры Львовны была библиотека; в диванной стоял шкаф, верхний этаж его был занят никогда не употреблявшимся парадным чайным сервизом, а нижний — книгами; в нем было с полсотни французских романов; часть их тешила и образовывала в незапамятные времена
графиню Мавру Ильинишну, остальные купила Глафира Львовна в первый год после выхода замуж, — она тогда все покупала: кальян для мужа, портфель с видами Берлина, отличный ошейник с золотым замочком…
Сначала в Москве ее носили на руках, считали за особенную рекомендацию на светское значение ездить к
графине; но мало-помалу желчный язык ее и нестерпимая надменность отучили от ее
дома почти всех.
Лакей исполнил это приказание и принес огромный
графин с ерофеичем, который держался в
доме для угощения церковного причта.
После памятного, вероятно, читателям последнего визита к
графине Наталье Федоровне Аракчеевой в
доме матери последней на Васильевском острове и после обещания
графини Натальи Федоровны оказать содействие браку ее с графом Алексеем Андреевичем, Екатерина Петровна, довольная и радостная, вернулась к себе домой.
Приехавшая была
графиня Наталья Федоровна Аракчеева со своей служанкой Ариной. Последняя, крепостная
графини, еще девочкой служила в
доме Хомутовых и после смерти матери Натальи Федоровны была взята последней в качестве горничной.
На третий день после приезда жены граф действительно уехал. Уезжая, он между прочими домашними распоряжениями, отдал приказание своим людям, чтобы
графиня отнюдь не выезжала в некоторые
дома, в числе которых был
дом Небольсиных, но ее даже не предупредили об этом.
Ждать пришлось недолго. Через несколько дней после этого разговора в ворота
дома, занимаемого фон Зееманами, въехал дормез, из которого вышли
графиня Наталья Федоровна, Марья Валерьяновна Зыбина и Арина, поддерживавшая последнюю.
— Ты это что же, матушка, дармоедов разводить в Питере задумала. Полиция старается очистить столицу от проходимцев, а
графиня Аракчеева, жена первого советника государя, в своем
доме их прикармливает. Хорошо, нечего сказать, графское занятие.
Он ожидал, что она встретит его и
графиню на крыльце грузинского
дома, но и там среди высыпавших навстречу слуг, с Воскресенским во главе, не было домоправительницы.
Толпы нищих стали собираться на угол Литейной и Кирочной улицы к
дому 2-й артиллерийской бригады, где жил граф Аракчеев, и получали щедрую милостыню из рук молодой
графини, их ангела-хранителя.
Графиня Аракчеева поняла, что перед ней стоит далеко не обыкновенная служанка, что с присутствием этой красавицы в
доме графа соединена какая-то тайна, которая касается и ее, Натальи Федоровны.
Визит к
графине Аракчеевой и появление в ее
доме Агафонихи — первое, что пришло на память Екатерине Петровне Бахметьевой, когда она осталась наедине со своим прошлым.
Мысли о том, что она, может быть, спасет эту несчастную и доставит ее к ее матери, наполнили душу
графини тем радостным чувством, которое для доброго человека является лучшим вознаграждением за доброе дело, и она, мысленно укорив себя за мгновенную слабость, также мысленно возблагодарила Бога, что он привел ее в этот
дом одновременно с пребыванием в нем Марьи Валерьяновны.
В Москве он не остановился в своем
доме, который отдавал внаймы, а пристал на постоялом дворе, на Тверской-Ямской, откуда и совершал таинственные путешествия на Тверскую к генерал-губернаторскому
дому и на Сивцев Вражек, где вел не менее таинственные переговоры с дворниками
дома, где жила
графиня Аракчеева, — он узнал ее адрес от Петра Петровича Власова — и
дома Хвостовой.
Собственно, особенных сборов для этого никаких не требовалось, так как в грузинском
доме была уже давно устроена и меблирована половина
графини, и само приказание готовиться к отъезду, а не просто назначение времени его, как это делалось графом обыкновенно, доказывало, что Алексей Андреевич неохотно покидал Петербург.
Графиня нервною походкою возвратилась в
дом, сопровождаемая лакеем, шедшим в почтительном отдалении.
В этом письме Василий Васильевич описывал свое знакомство в
доме фон Зеемана с Зарудиным, Кудриным и
графиней Натальей Федоровной Аракчеевой.
Воспоминания о первой встрече с Минкиной, образ коварной Кати Бахметьевой — живо восстали перед
графиней, когда она подъехала к
дому на Литейной и вошла в подъезд, охраняемый почетным караулом.
Графиня Аракчеева более не возвращалась в
дом своего мужа. На нее нашло то мужество отчаяния, которое присуще всем слабым и нервным людям, доведенным до крайности.
Слышно было по внезапно прекратившемуся звону, как кучер осадил лошадей у подъезда графского
дома, а через несколько минут один из лакеев торопливо бежал по дорожкам парка вслед медленно удалявшейся
графини.
Графиня Наталья Федоровна вышла из кабинета мужа, а затем и из
дома и села в экипаж тоже не без внутреннего волнения — последствия свиданья ее с мужем — но волнение это было скорее радостное.
Граф и
графиня Вельские по праву молодых хозяев
дома своего тестя были незакостюмированы.
В то время, когда
графиня Вельская беседовала с Костиными в Летнем саду, муж ее сидел с графом Стоцким
дома и толковал с ним о делах.
— Вашего супруга нет
дома,
графиня?
Вошедшая в комнату Хлебниковой на другой день Наташа, тоже переселившаяся в
дом Корнилия Потаповича вместе с графом и
графиней, просто ахнула.
Дом в Петербурге, где жила
графиня, оказался обремененным двумя закладными, кроме долга кредитного общества, и к этому времени закладные были просрочены, и бедная
графиня могла лишиться последнего собственного крова.
—
Графиня дома? — спросил он вошедшего лакея.
— Чего неудобно… В
доме ни души…
Графиня у себя в будуаре читает. Графа
дома нет-с, пожалуй, не ранее, как под утро явится… Барышня Ольга Ивановна тоже в городе… Дом-то почитай, как мертвый.
Чутким сердцем понял он, в связи с рассказом о жизни княгини, слышанном им от
графини Переметьевой, всю разыгравшуюся семейную драму в
доме князя Святозарова.
Когда
графине Клавдии или «Клодине», как звала ее
графиня Анна Ивановна, было тринадцать лет, в
доме ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь покойного младшего брата
графини, князя Сергея Несвицкого, умершего молодым вдовцом.
Светская сплетня сделала свое дело, и имя княгини и ее странный, несвоевременный отъезд начали сопоставлять с не менее таинственным почти бегством из Петербурга
графини Переметьевой и странно совпавшим с этими двумя эпизодами самоубийством офицера в необитаемом
доме покойной
графини Переметьевой.
Княгиня Зинаида Сергеевна с удовольствием бы провела эти дни наедине сама с собою, но
графиня Клодина, видимо, опасаясь, как бы ее подруга не раздумала и не разрушила бы этим весь хитро придуманный план, являлась к ней ежедневно и под каким-нибудь предлогом увозила ее из
дому.
Даже место в карете, перед тем как ей выехать, согревалось тем же способом, и для этого в
доме содержалась очень толстая немка, которая за полчаса до выезда садилась в карете на то место, которое потом должна была занять
графиня.
У подъезда
дома она заметила карету
графини.